На следующий вечер любопытных было куда меньше. Дождь лил как из ведра, но все-таки несколько репортеров, омываемых потоками воды, стояли на посту. Кукоанеш был спокойнее, чем накануне, он сидел поперек кровати и курил.

- Ну, - спросил я, - как ты себя чувствуешь?

- Что ты сказал? Говори громче... Мне кажется, я стал хуже слышать...

- Я спрашиваю, как ты себя чувствуешь, - повторил я, приближаясь к нему и возвышая голос.

- Неплохо. Два метра двадцать три сантиметра. Но это было довольно давно. Больше я рост не мерил... - И, помолчав, тихо добавил: - Со мной все кончено, дружище.

Говорил он в общем спокойно, но было видно, что спокойствие обходится ему недешево. В лице его что-то изменилось. Я не мог сказать, что именно, лицо было по-прежнему пропорциональным. В нем самом что-то менялось, он уже был не он. Я вгляделся в него, и мне показалось, будто я смотрю через увеличительное стекло, а он в точности такой, каким я знал его много лет подряд, и все-таки это не он.

- Ты что-то сказал? - спросил он внезапно. - Прошу тебя, говори громче. Мне кажется, я слышу все хуже и хуже...

- Что сказал доктор?

Мой приятель сперва посмотрел на меня с удивлением, а потом горько расхохотался:

- Что я должен лечь к нему в клинику!

- Неплохая идея, - сказал я без особой убежденности, - будешь все время под наблюдением.

- Говори, дружище, погромче! - нервно воскликнул он.

Почти крича, я повторил слово за словом.

- Не знаю, что со мной, - проговорил он задумчиво. - Я все хуже и хуже понимаю, что мне говорят...

- Нужно спросить профессора, - сказал я, нажимая на каждое слово. Когда ты стал замечать, что плохо слышишь?